Фрагменты из книги "Шабоно"


***

Я проснулась, ощутив на себе чей-то взгляд. Анхелика сказала, что ждала, пока я проснусь. Она жестом пригласила меня взглянуть на лубяной коробок величиной с дамскую сумочку, стоявший рядом с ней. Она подняла плотно пригнанную крышку и с большим удовольствием принялась показывать мне каждый предмет, всякий раз взрываясь бурей радостных и удивленных восклицаний, словно видела их впервые в жизни. Там было зеркальце, гребешок, бусы из искусственного жемчуга, несколько пустых баночек из-под крема "Пондс", губная помада, пара ржавых ножниц, вылинявшая блузка и юбка.

             - А это что, по-твоему, такое? - спросила она, пряча что-то за спиной.

             Я созналась в своем невежестве, и она рассмеялась: - Это моя книжка для письма. - Она открыла блокнот с пожелтевшими от времени страницами. На каждой странице виднелись ряды корявых букв. - Смотри. - Достав из коробка карандашный огрызок, она стала выводить печатными буквами свое имя. - Я научилась этому в другой миссии. Намного большей, чем эта. Там еще была школа. Это было много лет назад, но я не забыла, чему там научилась. - Она снова и снова писала свое имя на поблекших страницах. - Тебе нравится? - Очень. - Я зачарованно смотрела, как эта старая женщина сидит на корточках, сильно наклонись вперед и почти касаясь головой лежащего на земляном полу блокнота. Умудряясь сохранять равновесие в такой позе, она продолжала старательно выписывать буквы своего имени.

             Внезапно закрыв блокнот, она выпрямилась.

             - Я побывала в городе,- сказала она, глядя куда-то в окно. - В городе полно людей и все на одно лицо. Сначала мне это нравилось, но потом я быстро устала. Слишком за многим надо было уследить. Да еще столько шума.

            Говорили не только люди, но и вещи. - Она помолчала, нахмурившись и изо всех сил стараясь сосредоточиться; все морщины на ее лице обрисовались резче. Наконец она сказала: - Город мне совсем не понравился.

             Я спросила, в каком городе она была и в какой миссии выучилась писать свое имя. Она посмотрела на меня так, словно не расслышала вопросов, и продолжала свой рассказ. Как и раньше, она начала путать место и время событий, временами сбиваясь на родной язык. То и дело она смеялась, повторяя одно и то же: - Я не отправлюсь на небеса отца Кориолано.

             - Ты всерьез собираешься идти к своему народу? - спросила я. - А ты не думаешь, что двум женщинам опасно отправляться в лес? Ты хоть знаешь дорогу? - Конечно, знаю, - сказала она, резко выходя из состояния, близкого к трансу. - Старухе бояться нечего.

             - Но я-то не старуха.

             Она погладила меня по волосам.

             - Ты не старуха, но у тебя волосы цвета пальмовых волокон и глаза цвета неба. Ты тоже будешь в безопасности.


***


Усевшись возле нее, я сняла промокшие теннисные туфли. Тот, кто сказал, что такая обувь лучше всего годится для джунглей, никогда не топал в ней шесть часов подряд.

             Мои ноги были стерты и покрылись волдырями, коленки исцарапаны и кровоточили.

             - Не так уж плохо, - сказала Анхелика, осмотрев мои стопы. Она легонько провела ладонью по подошвам и покрытым волдырями пальцам. - У тебя ведь отличные жесткие подошвы. Почему бы тебе не идти босиком? Мокрые туфли только еще сильнее размягчат стопы.

             Я посмотрела на свои подошвы; они были покрыты толстой ороговевшей кожей в результате многолетних занятий каратэ.

             - А вдруг я наступлю на змею? - спросила я. - Или на колючку? - Хотя ни одна рептилия мне еще не попадалась, я замечала, как Милагрос и Анхелика время от времени останавливаются и вытаскивают засевшие в ступнях колючки.

             - Надо быть круглым дураком, чтобы наступить на змею, - сказала она, сталкивая мои ноги со своих колен.

             - А по сравнению с москитами колючки тоже не так уж плохи. Тебе еще повезло, что эти мелкие твари не кусают тебя так, как этих racionales. Она потерла мои ладони и руки, словно надеясь отыскать в них ответ на эту загадку. - Интересно, почему это? Еще в миссии Анхелика изумлялась тому, как я, подобно индейцам, сплю без москитной сетки. - У меня зловредная кровь, - сказала я с усмешкой. Встретив ее озадаченный взгляд, я пояснила, что еще ребенком часто уходила с отцом в джунгли искать орхидеи. Он неизменно бывал искусан москитами, мухами и вообще всякими кусачими насекомыми. Но меня они почему-то никогда не донимали.


***


Присев передо мной на корточки, он резко оборвал смех и сказал: - А ты меня почти не узнала. - Он придвинул свое лицо к моему, так что мы коснулись друг друга носами, и спросил: - Хочешь, я тебе раскрашу лицо? - Да, - сказала я, доставая фотоаппарат из рюкзака. - Только можно я сначала тебя сфотографирую? - Это мой фотоаппарат, - решительно заявил он, потянувшись за ним. - Я думал, что ты оставила его для меня в миссии.

             - Я хотела бы им воспользоваться, пока буду находиться в индейской деревне.

             Я стала учить его, как пользоваться фотоаппаратом, с того, что вставила кассету с пленкой. Он очень внимательно слушал мои пояснения, кивая головой всякий раз, когда я спрашивала, все ли он понял. Вдаваясь во все подробности обращения с этим хитроумным устройством, я надеялась сбить его с толку.

             - А теперь давай я тебя сфотографирую, чтобы ты видел, как надо держать камеру в руках.

             - Нет, нет. - Он живо остановил меня, выхватив камеру. Без каких-либо затруднений он открыл заднюю крышку и вынул пленку, засветив ее. - Ты же пообещала, что он мой. Только я один могу делать им снимки.

             Лишившись дара речи, я смотрела, как он вешает фотоаппарат себе на грудь. На его нагом теле камера выглядела настолько нелепо, что меня разобрал смех. А он принялся карикатурными движениями наводить фокус, ставить диафрагму, нацеливать объектив куда попало, разговаривая при этом с воображаемыми объектами съемок, требуя, чтобы те то подошли поближе, то отодвинулись.

             Мне ужасно захотелось дернуть за шнурок на его шее, на котором висели колчан со стрелами и палочка для добывания огня.

             - Без пленки у тебя никаких снимков не получится, - сказала я, отдавая ему третью, последнюю кассету.

             -А я не говорил, что хочу делать снимки. - Он с ликующим видом засветил и эту пленку, потом очень аккуратно вложил фотоаппарат в кожаный футляр. - Индейцы не любят, когда их фотографируют, - серьезно сказал он, повернулся к корзине Анхелики и, порывшись в ее содержимом, вытащил небольшой тыквенный сосуд, обвязанный вместо крышки кусочком шкуры какого-то животного. - Это оното,- сказал он, показывая мне пасту красного цвета. На вид она была жирной и издавала слабый, не поддающийся определению аромат. - Это цвет жизни и радости, - сказал он.


***

Ирамамове ничего не ел и сидел у огня в мрачной задумчивости. Весь он был напряжен, словно каждую минуту ожидал появления той же троицы.

             - Есть опасность, что Мокототери могут вернуться? - спросила я.

             Прежде чем ответить, Ирамамове довольно долго молчал. - Они трусливы.

            Они знают, что мои стрелы пригвоздят их на месте. - Плотно сжав губы, он упорно смотрел в землю. - Я думаю, как нам лучше возвращаться в наше шабоно.

             - Нам надо разделиться, - предложил старый Камосиве, не сводя с меня единственного глаза. - Этой ночью луны не будет; Мокототери не вернутся. А завтра они, может быть, снова потребуют Белую Девушку. Тогда мы им сможем сказать, что они ее так напугали, что она попросила отвести ее обратно в миссию.

             - Ты отсылаешь ее обратно? - полный тревоги голос Ритими повис в темноте.

             - Нет, - живо ответил старик. Седая щетина на подбородке, единственный, не упускавший ни малейшей мелочи глаз и тщедушное сморщенное тело придавали ему сходство с плутоватым эльфом. - Этева должен будет вернуться в шабоно вместе с Ритими и Белой Девушкой через горы. Путь неблизкий, зато за ними не будут тащиться дети и старики. До деревни они дойдут всего на день-два позже нас. Это хороший путь, по нему редко ходят.

            - Старый Камосиве поднялся и втянул в себя воздух. - Завтра будет дождь.


***

- Гарпия, - сказал он, показывая гнездо на верхушке дерева.

             - Не убивай птицу, - стала просить Ритими. - А вдруг это дух умершего Итикотери.

             Не обращая внимания на жену, Этева вскарабкался на дерево. Добравшись до гнезда, он вытащил белого пушистого птенца и под громкие крики матери сбросил его на землю. Затем, крепко опершись о ствол и ветви дерева, он прицелился в кружащую над ним птицу.

             - Я рад, что подстрелил эту птицу, - сказал Этева, подгоняя нас к тому месту, куда сквозь ветки рухнула убитая гарпия. - Она ест только мясо.

            - И повернувшись к Ритими, он тихо добавил: - Я слушал ее крик, перед тем как выпустить стрелу - это не был голос духа. - Он выщипал мягкие белые перья из грудки птицы и длинные серые из ее крыльев, затем завернул их в листья.

             Сквозивший сквозь листву полуденный жар нагнал на меня такую дремоту, что мне отчаянно захотелось спать. У Ритими под глазами были темные круги, словно она мазнула по нежной коже углем. Этева замедлил шаг и, ни слова не говоря, направился к реке. Мы долго стояли в широком мелководье, отупев от зноя и слепящего света. Мы смотрели на отражения деревьев и облаков, потом улеглись на ярко-желтой песчаной отмели посреди реки. От танина затопленных корней синева выцвела в зелень и красноту.

             Все замерло - каждый листик, каждое облачко. Даже висящие над водой стрекозы казались неподвижными в прозрачном трепете крыльев. Перевернувшись на живот, я опустила руки на водную гладь, словно могла удержать полную истомы гармонию между речным отражением и сиянием небес. Я скользнула на животе, пока мои губы не коснулись воды, и стала пить отраженные облака.


            ***

Comments